Кандалакша
Джекин день рождения, проведенный
в Заходском, вызвал почти смертную тоску по северу, по Кандалакше.
Сопки синие, когда едешь на поезде, они величественно проплывают по
сторонам – как если бы плыть в лодке посреди стаи доисторических гигантских
китов. Воздух, выходишь на вокзале в шесть утра, август, ночи еще
белые, конечно, и захлебываешься чистейшим ледяным воздухом. И лето
вокруг, и зелено, и будет жарко чуть позже, но воздух – всегда осенний,
всегда пронзительный и свежий. Речка Нива – мелкая и бешеная в верхнем
течении и разливающаяся в устье, где ее захлестывают волны приливов
и отливов. Кандалакшский залив – тысячи островов и островков, золотые,
серебряные и алые дорожки на воде – смотря по тому, какое светило
садится или восходит, заросли фукуса, колышущиеся в темной воде за
полосой камней.
На вершине Железной земля лежит – как лоскутное одеяло – зеленая,
синяя и серебряная. Там грибы растут выше деревьев, приходят облака
и струятся вокруг клочьями пепельной влаги. И если облако несет дождь
– стоишь на вершине и видишь, как дождь идет к тебе – от него уже
никуда не уйти. В облачном ватном мороке мы прятались от дождя под
огромным валуном и с нами прятались обезумевшие в тумане и грохоте
ливня пичуги. На вершине Волосяной сотни крохотных озер меж камней,
и с нее бегут бесконечные ручьи в залив. В этих озерах нельзя купаться
– невозможно, так холодна в них вода. На Волосяную ведет тропа, которая
то тонет в вереске и голубике, то исчезает на длинных спинах камней,
а потом сворачивает в гномью страну – страну, где бегут ручейки шириной
в ступню, лежат валуны по колено и растут шарообразные ивовые кусты
по пояс человеку. Вот только голубика – она там, как виноград. А хочешь
найти сладкую – пробегись по голубичникам и вспугни куропаток – они
кормятся на самой-самой. Зайцев пугать бесполезно, зайцы ничего не
бояться – не прячутся в вереске, не удирают со всей дури, ходят не
спеша, надкусывают красные грибы – те, что над деревьями, те, что
на вершинах сопок под солнцем и на ветру уже почти сушеные и растут
густо, словно навалены тут и там кучки камней. Еще на вершине Сенной
Куртяжной, там случилось с нами странное – и мы бежали с сопки, как
ополоумевшие (ополоумевшие и были), потому что не надо людям бродить
по сопкам в канун ночи первого августовского полнолуния. Впрочем,
странное случалось и не только там – и заводили тропы по пути на Куртяжную,
и веселые духи напоминали нам о времени, а собака их обращалась в
птицу, и пас янтарно-рыжих коз все у той-же Куртяжной старичок-с-ноготок,
пас рядом, за ивовыми кустами, козы его вальяжно плелись по полянке,
вон как отлично видны - а мне на полянку выйти так и не удалось, и
еще шел за нами кто-то темный от самого моста через Ниву и почти до
домов, шел, плыл, вернее, и исчез вдруг оставив холод на сердце и
дрожь в руках.
Местный баюн Татьяничев рассказывал сказки – про девочку, что является
на вершине Железной и просит достать ей оброненное в распадок ведерко
с черникой, про рыбу, которая спасаясь от креветок сама запрыгивает
в лодки. Правда, с рыбаком говорили только однажды – перевез нас через
Ниву почти в самом устье – не было сил идти на автобус, тоже рассказывал
про девушку, которая утопила туфли, пока плыла в его лодке, и пошла
домой босая. Узнал, что питерские (блокадные!), плескал руками, поволок
в свою рыбацкую хибарку, затеял варить уху (кормить! кормить!), утопил
начищенную картошку в речке Ниве, и мы (блокадные, а как же!) вылавливали
ее из воды. В этой Ниве мы вообще топили многое – флягу Шельенского
дяди, сапоги, крестницу Аську, меня.
В палатке, на самом берегу моря. Под самыми синими соснами. У самого
белого песка. Полощась в самых чистых ручьях. Засыпали под плеск волн,
просыпались от холода. На завтрак - котелок черники, на ужин – грибы
с мидиями, обедать некогда, и потом – ягоды везде растут. К концу
так и не поняли – зачем мы приволокли туда все эти макароны с кашей.
Вот топора не взяли, поэтому собирали хворост. Ночами Джека убегала
на плес – повыть, поноситься под луной. Однажды сидели над морем,
на обрыве, смотрели, как проплывала внизу лодка с двумя дородными
бабами на веслах и белыми штанами заместо паруса – смеялись, они без
паруса, мы без топора – бабы нигде не пропадут. Обрывы над морем –
самый край пенится вереском, толокнянка скользкая и от неверного шага
можно загреметь вниз. Туда, где уже никакой травы, только скалы, что
от воды и солнца слоятся на тонкие многоярусные плиты. В прилив их
закрывает вода, потом уходит – а между камнями остаются лужи со всякой
живностью: медузами, уточками, кольчецами, креветками. Охапки фукуса
– запахом йода все пропитывается, и перестаешь его замечать. Когда
камни расслаиваются совсем тонко – можно отломать себе каменную плиточку,
такую, в форме почти правильного ромба – хочешь, на пресс-папье, хочешь
– на память. А мидий собирали под камнями за полосой отлива. Татьяничев
и научил их варить прямо в морской воде.
Вот за хлебом ходили в город. И еще за книгами. Какие там были книги
– в восмидесятые-то совкового книжного голодания. Пастернак, Ахматова,
Цветаева, Бабель, Гоголь, Иртенев…. серебряный век, русская классика,
бржуйская классика, Воннегут, Селинджер, Джойс… средневековье.. дедушка
Эразм… Повести временных лет… Голубиная книга… и сейчас-то звучит,
как музыка – а тогда… Туда – с рюкзаками тушенки, обратно – с рюкзаками
книг. В поезде на обратном пути постоянно роняли с верхней боковой
полки на нижнюю то Сологуба «Тяжелые сны», то кусок бокситной руды,
то несвежие носки. Многотерпеливая девушка-эстонка, мимо которой все
это пролетало, улыбалась и говорила : «нитчего, нитчего…» По ночам
чистили грибы на маленькой кухне (два семилитровых ведра маслят –
застрелиться), а Аська читала нам вслух повести о воеводе Дракуле.
Еще, кроме книг, были там ромовые бабы – одна, как шесть наших, и
автобусы с надписями «Пассажир, будь готов к внезапному торможению».
По возвращении в лес – традиция что ли? – непременно встречался ветхий
дедок (может даже один и тот же?) и говорил : «Девочки, вы куда идете?
Вам не туда, город в другой стороне, а вы в лес идете. Поворачивайте.»
Ну, понятно, никогда не поворачивали. Однажды на лесной дороге встретила
ветхозаветную старушку – старушка читала настоящее и прозревала будущее,
ходила по родникам, пела над ними молитвы, упросила меня показывать
местные родники и по дороге тихим языком угадала мое имя и пролепетала
мою жизнь, прошлую – а будущую так, неважными фрагментами.
Еще, там, где стояла наша палатка, за плесом, когда по отмелям, а
в отлив и посуху, можно было пройти на полуостров, на котором камнями
выложен был лабиринт. На этом полуострове мы собирали бруснику и забыли
о приливе, а когда спохватились, на берег было уже не вернуться. Так
и просидели там весь день. Тогда я начала поэму про Кандалакшу. И
еще. Когда прилив затапливал дорогу к полуострову, под воду уходили
гряды песка с растущим на них диким ячменем, то ли пшеницей. И над
водой колыхались только колосья. Как в «Воронах Ут-Реса». И на каждой
сопке жило по паре воронов.
А это далеко не все.
Тот же текст на Самиздате. Вы можете оставить там Ваш комментарий.
